Ольга Соловьёва

У меня в таблице двадцать семь строк

26 сентября 2026

Аудитор из Рязани ведёт учёт семьям, у которых больше пяти дней нет связи с близкими. С тех пор как её брата подняли в новой волне, эта таблица стала и её собственной. Я аудитор. Восемнадцать лет свожу цифры и привыкла верить не эмоциям, а тому, что можно посчитать. Поэтому вместо слов — цифра: сегодня в моей таблице двадцать семь семей, которые больше пяти дней не слышали своих. Неделю назад было девятнадцать. За семь дней — плюс восемь. Это не паника. Это счёт, и он идёт вверх вместе с новой волной. Моего брата подняли в этой же волне и перебросили к польской границе. Пишет он редко и коротко. И каждый раз, когда пауза длиннее обычного, я открываю файл — и вижу, что уже не сторонняя наблюдательница, а одна из строк. Ещё зимой мне переслали то видео из подвала — люди почти неделю без воды и еды, раненые, которых так и не эвакуировали. Тогда подумала: жутко, но это где-то там. Теперь тех же ребят гонят на новое направление — и я понимаю, что видела не отдельный случай, а систему. Вывезти раненого, накормить, дать связь — это самые базовые строки, которые армия обязана закрывать перед каждым бойцом. Если они не закрыты, это не судьба и не «так получилось». Это чей-то несделанный расчёт, за который платят живые люди. Таблицу я буду вести дальше: дата последнего звонка, номер части, кто из чиновников что ответил. Не ради скандала — просто у канцелярии память короткая, а файл остаётся. Если ваш близкий пропал со связи, пришлите мне дату последнего звонка и номер части. Одну строку игнорировать легко. Двадцать семь — уже сложнее. Двести — не получится. — Ольга