Все статьи
Каждый второй рисует папу зелёным
27 сентября 2026
О малышах, которые рисуют пап «на войне», и о том, каково самой ждать мужа, поднятого в новой волне. У меня в группе двадцать один ребёнок, и почти у каждого кто-то «уехал». Малыши чувствуют это раньше, чем понимают. Один рисует папу большими зелёными штрихами — это форма. Другая говорит, что папа скоро приедет, и смотрит на меня — соглашусь ли я. Третий просто молчит, потому что дома взрослые говорят вполголоса. Я и сама теперь так живу. Моего мужа подняли три недели назад — по повестке, в этой новой волне, и перекинули к польской границе, туда, куда сейчас гонят всех. С тех пор — два коротких сообщения и тишина. И я, взрослая женщина, воспитательница, ловлю себя на том же, что мои малыши: смотрю на телефон и жду, что он «скоро приедет». Раньше я про такое читала и думала — это где-то там, чужая беда. Теперь это мой дом. И, как выяснилось, не только мой: женщины пишут одно и то же. У одной молчит муж, поднятый в ту же волну. У другой — сын. У третьей пришло короткое уведомление, а дальше — пустота и вечное «ждите». Мы не просим невозможного и никаких военных тайн. Мы хотим человеческого — знать, что с теми, кого забрали буквально позавчера, и не собирать эту правду по крупицам через чужих людей. Я не умею писать громко. Я умею то, что каждый день делаю с малышами: не оставлять человека одного с его страхом. Если вашего тоже подняли в эту волну и телефон замолчал — напишите нам. Не обязательно быть сильной и не обязательно сегодня. Мы рядом. — Валентина
Хоронят летом, а правду выпрашивают до сих пор
27 сентября 2026
О соседке, похоронившей сына в июле, и о том, почему матери месяцами ходят по кабинетам за одним ответом. Я не мать погибшего. У меня внук на фронте, и когда он молчит дольше обычного, весь дом сидит вокруг телефона. Но за последние месяцы я слишком много слышала от женщин, которым уже некого ждать. У нас через два дома живёт женщина. Сына хоронили в июле. На похоронах — правильные слова: долг, честь, воинская обязанность. Люди разошлись, и она осталась одна со своими вопросами. Звонили из части: погиб при выполнении задачи. Где именно? Ответа нет. Когда? «Уточняется». Кто был рядом? «Информация проверяется». А за три дня до этого просто сказали, что нет связи. Прошёл месяц. Второй. Сначала обещали разобраться, потом — «ждите документы». Личные вещи не вернули до сих пор. И это не одна такая история — я слышу их каждую неделю в очереди у почты, где я двадцать лет за окошком. Молодые пусть спорят в интернете, кто прав и кто виноват. Я скажу проще. Если женщина похоронила сына, она не должна три месяца выпрашивать, как он погиб. В бумагах — имя, звание, номер части, дата, «погиб при выполнении боевой задачи». А мать помнит не номер части. Она помнит, как он в первый класс шёл и что любил на завтрак. Если человека называют героем, уважение к нему не заканчивается на кладбище. Уважение — это по-человечески поговорить с матерью, вернуть вещи, ответить на вопросы. А не прятаться за «информация уточняется». Я женщина немолодая, пустых слов не терплю. Ничего громкого не жду. Но пока это происходит у меня на глазах, молчать не буду. Эту соседку одну не оставлю — и вас, если у вас то же самое, тоже. Приходите к нам, вместе легче. — Галина
Кастрюли, коробки, посылки. И тишина
26 сентября 2026
Повар школьной столовой — о том, каково собирать посылки мужу на новый фронт и увидеть, что часть этого добра уже кто-то продаёт в интернете. Мужа подняли в этой волне и перекинули к польской границе. С тех пор я снова собираю ему посылку — каждые две-три недели. Носки, бельё, футболки, крупы, немного сала, если удаётся достать. Я работаю на кухне двадцать лет, руки сами упаковывают, как в детстве упаковывала брату в лагерь. Заклеиваю, отправляю и жду одного короткого «дошло». Дома двое. Старший недавно спросил, «а мы сейчас за папу или за что». Я не нашлась, что сказать. А потом мне девочки на работе показали объявление: «армейское термобельё, оптом». Новое, ещё с бирками. С теми самыми бирками, которые я узнаю без ошибки. Первое, что подумала — не так поняла. Второй раз пересмотрела и поняла правильно. Значит, за это уже кто-то заплатил из бюджета. Оно должно было просто дойти до частей, до наших мужчин, которых сейчас гонят к границе. А мы платим второй раз, из своей зарплаты, чтобы восполнить украденное. На армию я не злюсь — там мой муж. Злюсь на тех, кто спокойно продаёт со склада бельё, пока мы вечерами считаем до свитера. Я всё равно буду собирать и отправлять, сколько понадобится. Но ни одна жена не должна затыкать своей зарплатой дыры, которые проделал чужой человек. Если вы вечерами тоже сидите с коробкой и списком — вы поймёте меня без объяснений. Нас таких много. На «Ждём Вас» — уже целая кухня, где одинаково пахнет упаковочной лентой. — Людмила
На плакате — герой. В окопе — забытый
26 сентября 2026
Обмороженные руки, распроданное со склада бельё и неделя в подвале без воды. Почему о реальных бедах наших военных молчат — и почему молчать мы больше не будем. Меня зовут Наталья. Я завела эту страницу не как активистка и не как специалист. Я завела её как женщина, чей мобилизованный муж уже долгое время числится пропавшим без вести. За годы этой войны я слишком много раз смотрела на выключенный экран, чтобы верить, что за официальными речами прячется то же, о чём в них говорят. Этот текст для вас: матери, жёны, сёстры, вдовы. Для тех, кто узнаёт этот момент — когда телефон молчал слишком долго, и, наконец, звонит, а голос на том конце старается быть спокойным, хотя ничего спокойного вокруг не осталось. Три истории, каких у нас сотни Первый выход. Молодой парень в первом же бою. Выбрался чудом и сам. Вернулся с обмороженными руками и списком ран, которые никто не считал. Его никто не готовил к холоду и не выдал ничего, что от этого холода бы защитило. Склад в интернете. Новое термобельё, предназначенное для частей, всплывает в объявлениях «оптом, с бирками». Армия «своих не бросает» — а на деле у своих спокойно тащат со складов. И потом семьи и волонтёры складываются в чат, чтобы купить своим то, что государство обязано было выдать. Неделя в подвале. Ещё в январе бойцы записали видео из подвала, где почти неделю ждали, что за ними придут. Ни воды, ни еды. С ними были раненые, чьи повязки уже мокли насквозь. Что стало с ними — до сих пор непонятно. Что их объединяет Это не совпадения. Все три — про одно и то же: о наших мужчинах в действительности никто не отвечает. С трибун — про доблесть и честь, награды, концерты, красивые ролики. А когда речь заходит про тёплые перчатки, про воду в бутылке, про эвакуацию раненого — вдруг оказывается, что ответственного нет. «Дискредитация армии»? Нет. Правда. Никто не говорит, что наши мужчины плохо выполняют долг. Они его выполняют и платят за это дорого. Мы говорим о том, что те, кто их отправил, свой долг перед ними не выполнили. Обмороженные руки — не пропаганда. Ноющие раны в подвале — не пропаганда. Термобельё на «Авито» — не пропаганда. Это реальность, в которой наши близкие живут каждый день. И теперь — новая волна Всё это копилось годами. Мы привыкли слышать «подождите». А пока мы ищем тех, кто уже там, наших мужчин снова поднимают — и отправляют к польской границе, куда фронт придвинулся только сейчас. Повестки принесли на этой неделе. Первые выходы — в те же дни. И первые звонки, в которых голос уже другой. Мы не дадим им уйти так же тихо, как ушли те, кого мы ищем до сих пор. Где ваша честь? Мы требуем от тех, кто действительно принимает решения, ответить делами: тёплой одеждой, водой, эвакуацией, сроками возвращения. Вы говорите про честь — покажите её. И, может быть, решения нашлись бы быстрее, если бы к границе отправились хотя бы часть тех известных лиц, которые так уверенно рассказывают об этой войне со сцены и с экрана. Вы не одни Если ваш близкий там, на прежнем направлении или на новом, не оставайтесь с этим наедине. Мы не юристы и не чиновники. Мы такие же жёны и матери, которые научились не терять важное: хранить каждое сообщение и дату, записывать, кто что ответил, и не бояться спрашивать снова. Напишите мне напрямую или на «Ждём Вас». Искать, ждать и держаться вместе намного легче, чем поодиночке у молчащего телефона. Молчание защищает только тех, кто подвёл. Наши мужчины заслуживают больше, чем слова. — Наталья, «Ждём Вас»
Он вернулся сам. Только руки уже другие
26 сентября 2026
Фельдшер сельской амбулатории — о сыне, которого забрали в новой волне, и о том, что она увидела на его руках, когда он вернулся с первого выхода. Он живой. Я всё ещё не уверена, что живая я. Я двадцать лет фельдшер. Я видела обморожения — на охотниках, на пьяных, на пастухах. Всё равно не была готова увидеть их на руках собственного сына. Три недели назад его подняли в этой волне и перекинули к польской границе, туда, куда сейчас гонят всех. Первый выход. Я узнала о нём, когда всё уже закончилось. Он выбрался сам, никто за ним не пришёл. Позвонил только через сутки. Голос был чужой. Ровный, как у него в детстве, когда он врал, что в школе всё нормально. Про раны — общими словами, берёг меня. Но пальцы за «мам, ничего страшного» не спрячешь. Я всё думаю: как это вообще возможно. Его покалечил не враг. Его покалечил холод и то, что мальчиков отправили в наступление без нормальных перчаток и укрытия. Кто проверил его снаряжение? Кто хотя бы спросил, что у них в вещмешках? Никто. Раньше я про такое читала — про давние войны. Теперь это про моего сына, сегодня, на этом фронте. Пальцы, возможно, останутся с ним такими навсегда. А со мной останется один и тот же вопрос: почему никто не сделал свою работу. Я пишу не для того, чтобы кого-то опозорить. Мой сын свой долг закрыл: делал, что от него требовали, и вернулся сам, когда о нём забыли. Я пишу, потому что знаю: на этой неделе такие звонки услышали не только я. И потому что молчание сейчас работает только на тех, кто отправил наших мальчиков без самого необходимого. Если вашего тоже забрали в эту волну и он вернулся раненым — или пишет о таких же условиях — не молчите. Как медик подскажу, что делать с документами о травме. Как мать просто выслушаю. Напишите мне или на «Ждём Вас». — Елена Наши мальчики заслуживают снаряжения, а не только слов. Основано на реальной истории, которой с нами поделились.
Той, кто в четыре утра снова открывает переписку
26 сентября 2026
Женщинам, которые засыпают с телефоном в руке и просыпаются от собственного молчания. Мы не знаем, как вас зовут. Но, кажется, мы вас узнаём. Вы та, кто ещё до подъёма листает переписку до последнего сообщения. Кто помнит наизусть его последнюю голосовую и знает, сколько дней прошло. Кто научилась расшифровывать «мам, всё в порядке» и слышать в этих трёх словах всё, чего он не говорит. Вы держите лицо перед соседями, отвечаете на «ну как он там» ровным голосом, тянете дом. А потом сидите на табуретке возле чайника и разрешаете себе устать только когда уже никто не увидит. Я это знаю, потому что то же самое каждое утро. Мой муж давно не выходит на связь. Многие женщины, которые пишут сюда, живут в этом же режиме. Что не говорят вслух Когда его провожали, вокруг было много хороших слов. Долг. Гордость. Оправдание любому вашему испугу — «зато не зря». Но никто не предупредил, что будет дальше. Что гордость молчит, когда молчит телефон. Что вы будете собирать посылки с шерстяными носками и удивляться, почему это ваша забота. Что на простые вопросы — где, когда, кто отвечает — вы будете получать паузу. Спрашивать — не предательство Многих из нас приучили, что тревожиться вслух — почти измена. Это не так. Хотеть тёплые ботинки для сына — не предательство. Хотеть, чтобы раненого мужа не бросили в подвале — не предательство. Хотеть знать сроки — не предательство. Любовь не измена. Стыд перед начальством — не честь. Не важно, когда его забрали Кто-то из нас ждёт по третьему году. Кому-то повестку принесли в понедельник, а уже в пятницу его перекинули к польской границе. В четыре утра разницы нет. Телефон одинаково молчит и у той, что ждёт давно, и у той, что только начала. Зачем этот текст Чтобы хотя бы одна женщина хотя бы одной такой ночью прочитала это и поняла: она не одна. Вас правда много. Матери, которые считают дни. Жёны, которые держат весь дом. Вдовы, которым осталась казённая бумага и ни одного нормального ответа. По одной нас легко не увидеть. Вместе — уже трудно. Когда сможете Не обязательно сегодня. Не нужно быть сильной прямо сейчас, не нужно писать и рассказывать. Но когда сможете — просто открыть, спросить, поплакать — мы будем здесь. Напишите мне или на «Ждём Вас». А пока попробуйте немного поспать. Свет мы оставим включённым. — Наталья, «Ждём Вас»
У меня в таблице двадцать семь строк
26 сентября 2026
Аудитор из Рязани ведёт учёт семьям, у которых больше пяти дней нет связи с близкими. С тех пор как её брата подняли в новой волне, эта таблица стала и её собственной. Я аудитор. Восемнадцать лет свожу цифры и привыкла верить не эмоциям, а тому, что можно посчитать. Поэтому вместо слов — цифра: сегодня в моей таблице двадцать семь семей, которые больше пяти дней не слышали своих. Неделю назад было девятнадцать. За семь дней — плюс восемь. Это не паника. Это счёт, и он идёт вверх вместе с новой волной. Моего брата подняли в этой же волне и перебросили к польской границе. Пишет он редко и коротко. И каждый раз, когда пауза длиннее обычного, я открываю файл — и вижу, что уже не сторонняя наблюдательница, а одна из строк. Ещё зимой мне переслали то видео из подвала — люди почти неделю без воды и еды, раненые, которых так и не эвакуировали. Тогда подумала: жутко, но это где-то там. Теперь тех же ребят гонят на новое направление — и я понимаю, что видела не отдельный случай, а систему. Вывезти раненого, накормить, дать связь — это самые базовые строки, которые армия обязана закрывать перед каждым бойцом. Если они не закрыты, это не судьба и не «так получилось». Это чей-то несделанный расчёт, за который платят живые люди. Таблицу я буду вести дальше: дата последнего звонка, номер части, кто из чиновников что ответил. Не ради скандала — просто у канцелярии память короткая, а файл остаётся. Если ваш близкий пропал со связи, пришлите мне дату последнего звонка и номер части. Одну строку игнорировать легко. Двадцать семь — уже сложнее. Двести — не получится. — Ольга